Лианы винограда до того опутали молодые маньчжурские

направлялись туда же. 3. Лианы винограда до того опутали молодые маньчжурские ореховые (неоднород., прил.) деревья, что некоторые из них превратились в _сшюшные тёмно-зелёные, непроницаемые для солнечных лучей (пер-вые два — неоднород., прил.; третий — однород., прич. оборот) шатры. 4. Мы лениво подымались, тащили за леску и выволакивали на берег жирных чёрных (неоднород., прил.) окуней. 5. Солотча — извилистая неглубокая (неоднород., прил.) река. 6. Белые акации пахли так сильно, что их сладкий, приторный конфетный (первые два — однород., прил.; третий — неоднород., прил.) аромат чувствовался на губах и во рту. 7. Наша короткая встреча уже начинает в моём воображении одеваться дымкой какой-то _нежной, тихой, поэтаческой, покорной (однород., прил.) грусти. 8. Мне нравится его [Громова] широкое скуластое (неоднород., прил.) лицо, всегда бледное и несчастное (однород., прич. оборот).

[Свидригайлов] встал и уселся на краю постели спиной к окну. «Лучше уж совсем не спать», — решился он. От окна было, впрочем, холодно и сыро; не вставая с места, он натащил на себя одеяло и закутался в него. Свечи он не зажигал. Он ни о чём не думал, да и не хотел думать; но грёзы вставали одна за другою, мелькали отрывки мыслей, без начала и конца и без связи. Как будто он впадал в полудремоту. Холод ли, мрак ли, сырость ли, ветер ли, завывавший под окном и качавший деревья, вызвали в нём какую-то упорную фантастическою наклонность и желание, — но ему всё стали представляться цветы. Ему вообразился прелестный пейзаж: светлый, тёплый, почти жаркий день, празднич-ный день, Троицын день. Богатый, род^ощный ^е£евенский коттедж в английском вкусе, весь обросший душистыми клумбами цветов, обсаженный грядами, идущими кру-гом всего дома; крыльцо, ущгое^ьющ^щшя^^ заставленное грядами роз; светлая прохладная лестни-ца, устланная роскошным ковром, обставленная редкими цветами в китайских банках. Он особенно заметил в банках

Легенды о лесном хозяине

От деда Проши можно ожидать какого угодно сочинительства. Придумывает он так самозабвенно, что сам, кажется, верит своим словам. Иной раз не поймешь, то ли правда, то ли выдумка. Но рас­сказ о лесном хозяине не его вымысел, разве только прибавил дед, что с ним «нос к носу повстречался». Легенда эта стара, как сам лес, породивший ее. Со временем она обкаталась в народе, как камень в морской воде, прежнее стерлось, взамен придумалось новое, вро­де того, что лесной хозяин получил ранение в минувшей войне. Мне она понравилась, эта сказка о лешем, что, прихрамывая, бродит по своим владениям, пересчитывает деревья, бережет лес от поруга­ния. Хорошая сказка!

Я нагибаюсь и поднимаю с земли свежие непритоптанные листья. Выбираю самые крупные, самые яркие. Они пестреют всю­ду, будто мазки красок на палитре великого живописца.

И у меня начинает складываться своя легенда о лесном хозяине.

Я вижу его лицо, простое загорелое лицо лесоруба в мшистой рамке бороды. Серые глаза с зорким прищуром. Сухие хвоинки, осыпавшиеся с дерева, запутались в седеющих волосах.

Я слышу, как он ходит по осеннему лесу, мягко ступая по пестротканому ковру из листьев, дятлом постукивает тростью по стволам и шепчет шорохом листопада: «Этому нет цены. Берегите это, люди». Его добрые глаза светятся радостью, большие, натружен­ные руки ощупывают молодую поросль, шарят в кружеве листвы. И не бежит от него в страхе потревоженный заяц, не кричит, как над чужим, сорока. Он у себя — в своей чудесной мастерской.

Вот он присаживается на пень, раскладывает у ног краски и на­ чинает нерукотворное колдовство. И я, очарованный, смотрю на эти знакомые с детства полотна: сумрачные еловые дебри, бронзо-ствольные сосновые боры, светлые, все в солнечных пятнах дубравы, ромашковые опушки, лесные проселки с лужицами в колеях.

Все это не в золоченых рамах, не в музейных залах. Эти карти­ ны развертываются передо мной во всю ширь. Они возникают по обе стороны тропинки, которая ведет нас с дедом Прошей в самое сердце леса. Мы идем молча, и каждый несет в себе свою легенду: он — о лешем, я — о человеке.

Прогулка в горы

Прошло около часу, когда мы расстались с нашей компанией, и нам оставалось немного подняться, чтобы достигнуть вершины неизвестного горного хребта, где, как говорили, есть роскошные до­лины и леса. Подъем становился все круче и круче, и поэтому мы решили немного посидеть на бугорке, покрытом порыжевшей, выж­женной травой и испещренном по краям какими-то невиданными цветами. Мы, жители северных равнин, впервые были на такой высоте. Внизу, под нами, тянулись бесконечной вереницей длин­ные серые облака, то открывая, то закрывая окрестность. Непо­далеку от нас, на утесе, одиноко выдававшемся из общей гряды, орел-красавец рвал свою добычу: бедный зайчонок, должно быть, попался на обед пернатому хищнику.

Мы не просидели и четверти часа, как внезапно почувствовали какую-то необыкновенную свежесть, точно вошли в погреб; огля­нулись: темная туча начинала заволакивать не только то место, где мы сидели, но и близлежащие. Мы побежали вниз. Минуты через две не было видно ни бугорка, на котором мы расположились от­дохнуть, ни утеса, на котором сидел орел: туча все собой закрыла. Стал накрапывать дождь, неожиданно превратившийся в ливень и представлявший собой сплошную водяную стену. Дорожка, по которой незадолго перед тем мы карабкались, превратилась в бур­лящий ручей; поднялся свежий восточный ветер, пронизывающий нас своим холодом, от которого некуда было спрятаться.

Иззябшие, промокшие до последней нитки, измученные, мы воротились домой, подсмеиваясь друг над другом и ничуть не со­жалея ни о потраченном времени, ни о своем предприятии, давно задуманном, но, к сожалению, не доведенном до конца. Не чувст­вуя особой усталости, мы решили повторить такое путешествие на другой день.

Пароход шел полным ходом. Освободившись по дороге от всех своих тюремных пассажиров, жарко сверкающий медью трапов, свежей краской шлюпок, покрытых крепко зашнурованным брезен­том, с весело развевающимся итальянским флагом за кормой, «Па­лермо» снова приобрел щегольской вид океанского пассажирского парохода.

По правде сказать, Пете уже порядком надоел пароход, заклю­чавший в себе сначала столько таинственного. Сойдя же на моще­ный двор неаполитанской таможни, Петя вдруг пожалел о своей тюрьме. Мальчик почувствовал, что ему трудно расстаться с паро­ходом, со всеми его прелестными закоулками, с очень узкими не­крашеными буковыми досками палубы, всегда вымытыми добела.

Во время таможенного досмотра более чем скромный багаж се­мейства Бачей не привлек никакого внимания начальства, и на­прасно Василий Петрович, открыв раздутый саквояж, отстранился от него, как бы говоря: «Если вы подозреваете, что мы хотим про­везти контрабанду, то можете убедиться, господа, что это не так». Но итальянский чиновник даже не посмотрел на затейливое про­изведение чемоданного искусства, а лишь ткнул в него пальцем.

На площади, куда семейство Бачей выволокло свой багаж, было много комиссионеров. Они наперебой предлагали пачки богато иллюстрированных проспектов, обещали на всех европейских язы­ках баснословную дешевизну, неслыханный комфорт, апартамен­ты с видом на Везувий, экскурсию в Помпею.

Василий Петрович делал отчаянные знаки извозчикам, но те безучастно смотрели в сторону, сидя на козлах своих экипажей со счетчиками.

Переулок, где помещался отель, представлял собой не что иное, как лестницу с вытертыми плитами широких каменных ступеней. Между высокими, но очень узкими домами на веревках было раз­вешано разноцветное белье, и, несмотря на то что вокруг бушевали краски июня, в переулке было темно.

Окна номера выходили на стеклянную галерею внутреннего двора, очень похожего на двор старой Одессы.

На берегу реки лианы дикого винограда до того опутали моло­дые деревья, что некоторые из них превратились в сплошные тем­но-зеленые, непроницаемые для солнечных лучей шатры.

Мне очень захотелось проникнуть внутрь какого-нибудь шатра и, если там окажется прохладно, посидеть и отдохнуть. Через сеть спущенных к земле лиан не так легко было проникнуть туда, одна­ко я увидел, раздвинув лианы, вокруг ствола заплетенного и совер­шенно не видного снаружи дерева довольно просторную сухую пло­щадку и тут, в большой прохладе, сел на камень.

Была тишина, и потому я через некоторое время с большим удивлением заметил перемещение среди солнечных зайчиков, как буд­то кто-то снаружи то заслонял, то открывал солнечные лучи. Осто­рожно я раздвинул побеги винограда и увидел в нескольких шагах от себя лань. К счастью, ветер дул на меня, и она не смогла меня учуять. В недоумении или раздумье она подняла переднюю ногу и так осталась, и, если бы я задел своим дыханием хоть один только виноградный листик, она бы скрылась. Я замер, и она сделала один и еще один шаг ко мне. Я посмотрел ей прямо в глаза, дивясь их красоте, и мне радостно было думать, что много тысяч лет назад неизвестный поэт, увидев эти глаза, понял их как цветок, и я теперь их понимаю тоже как цветок. Радостно было и оттого, что я не один и что на свете были бесспорные вещи. Между тем лань, сделав еще несколько шагов к моему шатру, вдруг поднялась на задние ноги, передние положила высоко надо мной, и через лианы просунулись ко мне маленькие шустрые копытца. Мне было слышно, как она отрывала сочные виноградные листья — любимое кушанье пятнис­тых оленей. Как охотника, значит, тоже зверя, меня очень соблаз­няло приподняться и вдруг схватить за копытца оленя. Возьмись я крепко-накрепко обеими руками повыше копытцев, я поборол бы ее, но во мне был еще другой человек, которому, напротив, хоте­лось это мгновенье сохранить нетронутым. Красота может меня, охотника, связать самого, как оленя, по рукам и ногам. Прекрасное мгновенье можно сохранить, только не прикасаясь к нему руками.

Вырвались из плена

Сергей мчался, как птица, крепко и часто ударяя о землю нога­ми, которые внезапно сделались крепкими, точно две стальные пружины. Рядом с ним скакал, заливаясь радостным лаем, Арто. Сзади тяжело грохал по песку дворник, яростно рычавший какие-то ругательства.

С размаху Сергей наскочил на ворота, но мгновенно не подумал, а скорее инстинктивно почувствовал, что здесь дороги нет. Между каменной стеной и растущими вдоль нее кипарисами была узкая темная лазейка. Не раздумывая, подчиняясь одному чувству стра­ха, Сергей, нагнувшись, юркнул в нее и побежал вдоль стены. Ост­рые иглы кипарисов, густо и едко пахнувших смолой, хлестали его по лицу. Он спотыкался о корни, падал, разбивая себе в кровь руки, но тотчас же опять бежал вперед, согнувшись почти вдвое, не слы­ша своего крика. Арто кинулся вслед за ним.

Так бежал он по узкому коридору, образованному с одной сторо­ны высокой стеной, с другой — тесным строем кипарисов, бежал, точно маленький обезумевший от страха зверек, попавший в бес­конечную западню. Топот дворника доносился то справа, то слева, и потерявший голову мальчик бросался то вперед, то назад, не­сколько раз пробегая мимо ворот и опять ныряя в темную, тесную лазейку.

Наконец Сергей выбился из сил. Сквозь дикий ужас им стала постепенно овладевать холодная, вялая тоска, тупое равнодушие ко всякой опасности. Он сел под дерево, прижался к его стволу из­немогшим от усталости телом и зажмурил глаза. Все ближе и бли­же хрустел песок под грузными шагами врага. Арто тихо повизги­вал, уткнув морду в колени Сергея. В двух шагах от мальчика за­шумели ветви, раздвигаемые руками. Сергей бессознательно поднял глаза кверху и вдруг, охваченный невероятной радостью, вскочил одним толчком на ноги. Он только теперь заметил, что сте­на напротив того места, где он сидел, была очень низкая, не более пол-аршина. Правда, верх ее был утыкан вмазанными в известку бутылочными осколками, но Сергей не задумался над этим. Мигом схватил он поперек туловища Арто и поставил его передними ла­пами на стену. Умный пес отлично понял его.

Он быстро вскарабкался на стену, замахал хвостом и победно залаял.

Следом за ним очутился на стене Сергей, как раз в то время, когда из расступившихся ветвей кипарисов выглянула большая темная фигура. Два гибких тела — собаки и мальчика — быстро и мягко прыгнули вниз на дорогу.

Они долго еще бежали без отдыха, оба сильные, ловкие, точно окрыленные радостью избавления.

Деревья обрастают лианами

Стволы и ветви деревьев в тропическом лесу скрыты под сетью вьющихся растений лиан, которые используют любую опору, лишь бы поскорее выбраться на солнечный свет. Хотя их настоящее царство — тропики, благодаря множеству удивительных приспособлений, помогающих им выжить, вьющиеся растения встречаются почти во всех уголках нашей планеты. Из-за крон высоких деревьев свет почти не достигает земли, поэтому многие растения максимально развили способность вытягиваться вверх, используя для этого любую опору — ведь подставить свои листья под лучи солнца здесь означает выжить.

Биологи определили, что на одном гектаре джунглей Панамы почти половина деревьев обрастает лианами, которые составляют 20% всей растительной биомассы и дают более 40% лиственной подстилки. Однако вьющиеся растения часто встречаются и в нашем климате.

Для устойчивости высокому растению необходим жесткий ствол. Усиления прочности ствола или стебля растение добивается, накапливая особое вещество — лигнин; те клетки, в которых он откладывается, перестают быть живыми элементами растения и становятся исключительно фрагментами «каркаса». Но за это приходится платить: энергию, полученную в процессе фотосинтеза, растение вынуждено тратить на образование опорных элементов в ущерб росту.

Поэтому некоторые из них избрали иную стратегию: используя в качестве опоры стволы и ветви соседей, они быстро наращивают длину своего стебля, не затрачивая энергию на его усиление и формирование ветвей. Их относительно тонкие и гибкие стебли сильно отличаются от толстых и жестких стволов, без которых не обойтись остальным. Вьющиеся растения отличаются главным образом степенью одеревенения побега. Так, у лиан крепкие одеревеневшие стебли — но не цельные, как у большинства растений, а состоящие из отдельных «цилиндров», которые, подобно волокнам каната, придают стеблю дополнительную прочность.

Однако даже наличие одеревеневших фрагментов все же не позволяет этим растениям сохранять вертикальное положение — дело в том, что лиана диаметром 7 см несет столько же листьев, сколько и дерево со стволом толщиной 50 см. Молодые лианы способны расти со скоростью до 20 см в день; более старые прибавляют около 5 метров в год. Достигнув кроны дерева, лиана разрастается и часто переходит на вершины соседних деревьев.

Ее назвали слоновой лианой

Во время исследования джунглей Азии биологи обнаружили лиану, обычно называемую слоновой лианой, опорами для которой служили кроны 49 деревьев. Это растение характерно самыми, пожалуй, длинными в мире стручками, достигающими 3 метров в длину.

Все части слоновой лианы содержат много сапонинов — безвредных гликозидов, моющие свойства которых аборигены используют при купании слонов. Для внутреннего строения вьющихся растений характерны очень широкие сосуды, в том числе и ситовидные, благодаря которым вода может быстро подниматься на значительную высоту. Иногда достаточно разрезать стебель лианы, чтобы из него потекло, как из крана, но зачастую эта жидкость содержит ядовитые соединения либо имеет отвратительный вкус — так растение защищается от животных, желающих воспользоваться его запасами.

Вьющиеся растения подразделяются на лазающие и собственно вьющиеся

Лазающие вьющиеся растения имеют разного рода органы, необходимые для прикрепления к опоре: цепляющиеся корни, усики побегов или листьев, особые черенки, направленные вниз крючки, сформировавшиеся из боковых побегов, волоски, цепляющиеся шипы. На сегодня известно около 2500 видов лазающих растений, составляющих 90 разных семейств, таких как виноградные, тыквенные, вьюнковые, ароидные, орхидные и даже пальмовые. Вьющиеся растения крепятся к опоре по-другому: их стебель в процессе роста совершает круговые движения, благодаря чему появляется возможность обвить опору по восходящей спирали.

К вьющимся растениям относятся, например, всем известные фасоль и вьюнок . Одни лазающие растения используют свои цепляющиеся органы для подъема на большие деревья, другие просто прикрепляются к молодому деревцу и ждут, пока оно подрастет. Однако все они сходны в одном — в той невероятной изобретательности, благодаря которой практически любой вегетативный орган такого растения может служить приспособлением для подъема наверх. У монстеры дырчатой подобным инструментом являются придаточные корни, вырастающие в узлах, из которых обычно растут новые листья, а у плюща обыкновенного вся нижняя сторона стебля обрастает цепляющимися корнями; они настолько тонки, что способны цепляться за малейшие неровности опоры, крепко в нее врастая.

Они вьются и вверх, и в стороны

Цепляющимися органами многих вьющихся растений стали усы — они тянутся вверх и в стороны, пока не найдут опору, вокруг которой быстро обвиваются. Страстоцвет имеет усы, преобразованные из побегов, горох цепляется за другие растения при помощи видоизмененных листьев, а усики побегов виноградного плюща имеют на концах особые щитки, работающие как присоски и способные удержаться даже на самой гладкой стене. Цепляющиеся усики очень чутко реагируют на касание — например, у растений семейства тыквенных они реагируют даже на такой слабый раздражитель, как касание пальцем А если оказывается, что предмет, к которому растение пытается прицепиться, слишком гладкий и не может служить опорой, усик растет дальше и ищет чего-нибудь понадежнее.

Найдя такую опору и зацепившись за нее кончиком, он сворачивается в средней части в тугую спираль; укорачиваясь таким образом, он подтягивает к опоре основной стебель, облегчая поиск усикам из свежих побегов. отанг настоящий, или раттан — вьющаяся пальма со стеблем толщиной не больше пальца, встречающаяся в Юго-Восточной Азии. Конец ее верхнего побега ищет опору с помощью длинных тонких усиков, дополнительно снабженных очень острыми крючками. Цепляясь ими за толстое дерево, быстро тянется вверх. Иногда опора не выдерживает дополнительного веса, но, даже упав, пальма при этом не гибнет, а начинает стелиться по земле, продолжая расти. Её крепкие гибкие стебли, иногда достигающие 150 метров в длину, используются в производстве мебели, корзин и других плетеных изделий. Относящаяся к этому же семейству вьющаяся пальма находится в симбиозе с муравьями.

Поселившись в пустотах растения, муравьи охраняют пальму от насекомых, которые с удовольствием полакомились бы ее волокнами; при этом пищей для самих муравьев служат выделения тли, которую они разводят на пальмовых листьях. Очень похоже ведет себя страстоцвет телесный. В язычках его листьев есть железы, вырабатывающие сладкий нектар, которым питаются муравьи нескольких видов с разными циклами суточной активности. Это значит, что почти в любое время дня или ночи растение будет защищено от вредных насекомых. Многие лазающие и вьющиеся растения могут погубить деревья, на которые опираются, повалив их своим весом или попросту закрыв им доступ к солнцу. Однако далеко не все представители гибкого племени настолько агрессивны: в основном это относительно небольшие и недолговечные злаковые, обживающие лесные опушки и вырубки.

Все вьющиеся и лазающие растут быстро

Они не достигают верхних этажей леса и зачастую гибнут, когда кроны деревьев лишают их солнечного света. К таким растениям относится ваниль плосколистная и страстоцвет гигантский , происходящий из Южной Америки. Большие и красивые цветы последнего живут только один день, зато ежедневно появляются новые; плод маракуйи вкусен и питателен. Также очень недолго — буквально несколько часов — цветет ваниль, из которой вырабатывают ценное вещество, находящее широкое применение в кулинарии. Побеги большинства сеянцев стремятся вверх, к свету, однако существуют виды, ведущие себя иначе.

Монстера дырчатая растет в лесах Центральной Америки. Её молодые побеги ползут по земле в направлении ближайшего дерева; они, как и другие растения, чувствуют, откуда падает свет, но, в отличие от большинства растений, убегают от него в глубокую тень. Если в радиусе 1,5 метров дерева не окажется, молодой побег гибнет — но если дерево найдено, растение скоро вползет на его ствол. По достижении монстерой кроны дерева её листья будут составлять уже около 30 см в диаметре, и в них появятся характерные дыры, давшие название растению. Большинство лиан и вьющихся растений начинают свою жизнь на земле. Выбросив многочисленные цепляющиеся органы, они на ощупь находят опору — и, если это дерево, ползут вверх, крепко прижимаясь к его стволу, пока не достигнут верхушки.

Существуют, однако, и такие растения, которые растут в обратном направлении. Одно из них — баньян , или бенгальское фиговое дерево . Его семена часто прорастают на деревьях, а корни, в отличие от корней других растений-эпифитов, не просто повисают в воздухе, а растут дальше, до самой земли. Достигнув почвы, они начинают поглощать гораздо больше воды и минеральных компонентов, чем можно добыть из воздуха. Разрастаясь на таком «рационе», баньян выпускает все больше корней, которые обвиваются вокруг ствола дерева-хозяина.

Постепенно дерево лишается не только света, но и питания, так как наверху многочисленные побеги фигового дерева заслоняют солнце, а внизу его же корни вытягивают из почвы почти всю воду и минеральные вещества. Через несколько десятков лет дерево, приютившее фиговые семена на своей ветке, умирает; ствол его гниет, но корни фигового дерева, обвитые вокруг него, уже настолько толсты и крепки, что образуют пустотелый, как бы зарешеченный цилиндр, уже не нуждающийся в сторонней поддержке. Иногда на одном дереве вырастают несколько баньянов одновременно, и их корни по мере роста сплетаются в единую массу; со временем это переплетение начинает выглядеть как единое растение с кроной окружностью несколько сотен метров. Исследователи тропического леса Панамы проанализировали пробы, взятые с одного и того же баньяна, и оказалось, что в большинстве случаев это два или три растения. Это объясняет, почему на некоторых «деревьях-душителях» различные побеги цветут и плодоносят в разное время года — видимо, разные ветви принадлежат разным растениям, годовые циклы плодоношения которых отличаются друг от друга.

Большинство крупных деревьев влажных экваториальных лесов вынуждено терпеть соседство вьющихся растений чужаков. Только пальмы избавлены от подобных квартирантов, так как стволы не имеют боковых ветвей и растут в результате развития большого бутона на верхушке — так называемого сердца пальмы. Этот бутон по мере роста неразветвленного ствола выбрасывает новые листья, которые через некоторое время высыхают и опадают — вместе со всеми паразитами, которым всё же удалось на них закрепиться. Благодаря этому, ствол пальмы всегда свободен от непрошеных гостей.

Оцените статью
Добавить комментарий